Виктория (имя изменено по просьбе героини) встает в четыре утра и ходит на работу пешком даже в 30-градусный мороз — но не из любви к прогулкам: так за месяц можно сэкономить 50—60 рублей. После смерти мужа ей и двум несовершеннолетним сыновьям достались долги его бизнеса, и сегодня семья должна еще 46 тыс. рублей. После вычетов из зарплаты на жизнь у нее остается 350 рублей, и, по ее же подсчетам, если все пойдет хорошо, расплатиться с долгами получится примерно к пенсии.
Читать на OnlínerДо 2023 года у семьи Виктории все было довольно спокойно. Муж развивал свое дело, сутками пропадал на работе, а она занималась двумя сыновьями и держала на себе быт. В финансовые дела мужа Виктория почти не лезла, да и повода особенно не было: семья была обеспечена, бизнес работал. Но в 2023-м привычная жизнь сломалась буквально в один момент.
— Мне тогда было 38 лет, мужу — 41. Где-то в конце ноября — начале декабря 2022 года муж заболел ковидом. Сначала у него был кашель, периодически поднималась температура, но серьезного значения этому он не придавал. Его лечили, назначали один антибиотик, второй, пятый, десятый, но лучше не становилось. Из-за тяжелых лекарств начались проблемы с печенью, болело уже практически все, а врачи долго не могли понять причину.
Потом мы попали на обследование в Минске, где врач сказал, что у него большие подозрения на рак и нужно срочно ехать в Боровляны. В итоге рак подтвердился, причем оказалась какая-то очень агрессивная форма.
Для нас это был абсолютный шок, так как муж занимался спортом, вообще не курил и не пил. Дети за всю жизнь ни разу не видели его ни с сигаретой, ни с рюмкой в руках. Да и внешне он совсем не выглядел тяжелобольным человеком: рост 192 сантиметра, вес около 105 килограммов, здоровый мужик.
Кашляет, конечно, но смотришь на него и просто не веришь, что он чем-то болеет.
Даже когда началась химиотерапия, он продолжал работать. Сделает «химию» в Боровлянах и в тот же день садится за руль, едет обратно в Могилев решать дела. Он понимал, что есть заказы, договоры, обязательства перед людьми, и пытался закрыть все, что еще можно было закрыть.
В июле 2023 года ему позвонили из Боровлян и сказали приехать, потому что с анализами что-то не так. Он собирался заодно решить в Минске какие-то вопросы с заказчиками. Перед отъездом помахал мне под окном и сказал: «Приготовь вкусняшку, вечером буду». Но вечером он уже не вернулся.
— Через несколько дней его привезли из Минска в Могилев на реанимобиле. Врачи потом говорили, что буквально вытягивали его с того света и давали ему максимум три недели жизни. Мы искали какие-то специальные катетеры по всей Европе, знакомые передавали их друг через друга. Потом начались проблемы с печенью, протоками. Все происходило настолько быстро, что мы просто не успевали осознать происходящее.
В начале августа мужа не стало.
Похоронили его спустя два дня, но даже нормально пережить похороны у нас не получилось. Мы возвращались с кладбища, когда мне позвонили из Следственного комитета и сообщили, что базу мужа, где хранились инструменты, обокрали. Оказывается, пока мы занимались похоронами, один из его работников вместе со своим родственником вывозил оттуда все что можно.
Инструмента там было очень много, примерно на $16 тыс. Одна профессиональная пила могла стоить около $1 тыс., плюс были цепи для фур, оборудование и другие вещи. Они практически всю ночь это вывозили, а потом, как выяснилось, сдавали в ломбарды буквально за копейки.
Воры пытались уехать в Россию, но их быстро задержали еще на территории Беларуси. В итоге их посадили, а ущерб нам посчитали только по тем вещам, на которые я смогла найти чеки и другие документы. Хотя реально украденного было намного больше. Забегая вперед, отмечу: один из них уже вышел из тюрьмы и платит по исполнительному листу где-то по 10 рублей в месяц.
Тогда мне казалось, что хуже быть уже не может. Но это было только начало.
После смерти мужа Виктории пришлось оформлять на себя доверительное управление фирмой и разбираться с тем, что осталось от его бизнеса. На балансе были машина и другое имущество, а вместе с ними — кредиты, обязательства и незаконченные объекты.
— По большинству объектов мы старались договориться с людьми и доделать то, что было возможно. Родственники, сотрудники помогали, заказчики где-то соглашались подождать. Но с одной заказчицей договориться не получилось. Она внесла за объект около 77 тыс. рублей и потребовала вернуть всю сумму, так как деньги были кредитные.
На тот момент этих денег, конечно, на счете фирмы уже просто не было. Когда строится дом, деньги постепенно уходят на древесину, материалы, зарплаты, доставку и другие расходы. Муж еще при жизни заплатил за брус, но после его смерти материалы нам так и не поставили, предоплату тоже не вернули.
Как говорит Виктория, до этого она вообще не имела отношения к бизнесу мужа и во многих рабочих вопросах просто не разбиралась. Теперь же ей пришлось самой вникать в дела фирмы, общаться с налоговой, департаментом по труду и заниматься ликвидацией бизнеса.
— Чтобы как-то зарабатывать деньги и кормить детей, я устроилась швеей и работала по графику «два через два». Первый год звонки от кредиторов, клиентов, бывших сотрудников практически не прекращались.
Стресс был настолько невыносимый, что я просто ходила в лес и кричала во весь голос от боли.
У детей уже нет папы, и если я тоже дам слабину, то что будет с ними? Поэтому все переживания и слезы оставляла на то время, когда была одна.
Само вступление в наследство происходило через полгода, и до этого момента еще можно было от него отказаться.
— Мы этого не сделали, так как тогда потеряли бы квартиру в Могилеве, где жили вместе с детьми. Другого жилья у нас не было, а взять только недвижимость, но отказаться от долгов по бизнесу нельзя: либо принимаешь все вместе, либо отказываешься от всего в пользу государства.
Изначально наследниками были не только мы с детьми, но и родители мужа, однако буквально за три дня до вступления в наследство свекры от своей доли отказались. Они тогда у нотариуса сказали примерно так: «На фирме же одни долги, а мы что, будем за это платить?»
Я на них за это зла не держу, мы до сих пор хорошо общаемся, и они по возможности помогают детям. Мои родители недееспособные, у отца тяжелое заболевание, и по-хорошему я им должна помогать, а не они мне. Но они все равно стараются помочь хоть какой копейкой или продуктами.
После того как свекры отказались от своей доли, основными наследниками стали дети. В итоге на них пришлось 80% наследства — по 40% на каждого. Вместе с имуществом к ним перешла и соответствующая часть обязательств отца.
— Поскольку наследниками стали я и дети, долг распределили между нами пропорционально долям в наследстве. Кроме того, у мужа оставался кредит по фирме, где он выступал личным поручителем. Там тоже пришлось разбираться и платить. Родственники помогли закрыть около $4 тыс., мне самой пришлось брать кредит.
Мы пытались продавать то имущество, которое осталось от бизнеса. Была, например, 30-летняя машина, которую продали как донора за 2500 рублей, был разобранный полуприцеп, его тоже продали по цене металлолома. Но, поскольку часть этого имущества принадлежала детям, как наследникам, распоряжаться деньгами от продажи я сама не могу.
В результате на всю семью пришел исполнительный лист более чем на 53 тыс. рублей. Дети еще школу не окончили, а у них уже долги на десятки тысяч рублей. Поскольку такой суммы у нас не было, к нам стали приходить судебные исполнители и описывать имущество — забрали бытовую технику и какие-то вещи. Продать квартиру и купить что-то попроще мы тоже не можем, так как на нее наложен арест.
Сейчас от основного долга осталось около 46 тыс. рублей.
— Как дети относятся к долгам?
— Дети знают про долги, я им все объясняла и показывала исполнительные листы, но они все равно не понимают, как такое вообще могло произойти. Старшему сейчас 16 лет, младшему 13, они уже достаточно взрослые и обижаются: мол, почему это случилось именно с ними, за что?
После смерти отца им и без долгов было тяжело. Старший раньше был очень разговорчивым, а потом закрылся, практически перестал со мной разговаривать и даже не выходил из дома. На младшем эта ситуация тоже отразилась психологически, просто я узнала об этом не сразу. Поэтому за детей я переживаю, наверное, даже больше, чем за себя.
После всех удержаний от зарплаты у Виктории остается в среднем около 300—350 рублей. Еще около 500 рублей дети получают в виде пенсии по потере кормильца.
— На работу и с работы я уже полтора года хожу только пешком. Ливень, дождь, мороз минус 30, слякоть — за все это время ни одного дня не поехала на транспорте. Казалось бы, проезд стоит рубль с небольшим, но за месяц это получается 50—60 рублей. С моей зарплатой это очень много.
Встаю я обычно в 04:30, чтобы успеть дойти до работы. Если ставлю будильник на 04:50, младший сын уже смеется и говорит, что мама сегодня себя балует. Иногда понимаю, что через несколько часов вставать на работу и проще уже вообще не ложиться. Врачи говорят, что мне нельзя нервничать, но как тут не нервничать? Без успокоительных и валерьянки я уже просто не обхожусь.
На продуктах тоже приходится экономить. В магазинах беру продукты со скидками 20, 30, 50%, какие-то овощи и фрукты нам иногда подкидывают родственники. Я уже знаю, из каких недорогих ингредиентов можно приготовить нормальный суп. То есть дайте мне несколько ингредиентов и пустой холодильник, и я сделаю что-нибудь съедобное. Сладости мы не покупаем, а если хочется чего-то такого, то делаю, например, яблочный пирог. На него нужно всего два яблока, полстакана сахара, мука — и получается вкусно.
На одежде детям тоже стараюсь экономить. Обувь смотрю заранее по скидкам, дорогие кроссовки не покупаю: для подростков это все равно расходный материал, так как стопа растет очень быстро. С одеждой мне помогает профессия: я швея, поэтому могу за ночь сама сшить детям брюки или спортивный костюм.
При этом есть вещи, на которых я не экономлю. Все сборы в школе, питание детей — это у меня сразу внесено в график выплат. В кино, кафе или куда-то развлекаться мы не ходим. Дети в основном просто гуляют с друзьями. Из того, что меня сейчас действительно вытаскивает, остались музыка и пешие прогулки. За раз могу пройти километров десять, потому что это единственное время, когда получается немного разгрузить голову.
Болеть мне вообще нельзя. Помню, ходила на работу даже с температурой 39 градусов, чтобы заработать хоть какие-то деньги. Прошлым летом, когда шли суды, я довела себя до такого состояния, что не могла ни пить, ни есть, ко мне каждый день приезжал доктор, я была практически в полуобморочном состоянии. После этого я стала бояться каждой простуды, потому что поняла: если со мной что-то случится, дети реально могут оказаться в детдоме.
— Уже прикидывали, когда окончательно сможете погасить долг?
— Если будет индексация долга, то я, наверное, не рассчитаюсь никогда, потому что она будет съедать то, что я уже погасила. А если без нее, то, может быть, лет за 12—15… В общем, к пенсии, думаю, рассчитаюсь.
Если вы хотите помочь семье, напишите нашему журналисту на почту ab@onliner.by — мы поделимся контактами героини статьи.
Нравится читать Onlíner? Добавьте наши новости в «Основные источники» Google
Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро
Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by