«Никаких сверхдоходов у ювелиров не было»

Герой нашего сегодняшнего материала — соучредитель витебского ювелирного завода Ego-Art Дмитрий Рабунский. В профессию он пришел в 1993 году, причем чисто случайно. После школы Дмитрий не поступил в университет, но через знакомых узнал о наборе учеников в ювелирную мастерскую — туда взяли всех, кто пришел.

— Я вообще не из ювелирной семьи. У меня в роду были музыканты, к драгметаллу и камням никто отношения не имел. В девяностые я окончил 11 классов, пытался поступить в университет в Витебске — не получилось. Время было непростое, и в какой-то момент встал простой вопрос: чем вообще заниматься дальше?

Через знакомых я узнал, что в ювелирную мастерскую набирают учеников. Это было обычное объявление в газете. Пришли шесть человек — взяли всех. Особых требований не было, главное, чтобы голова и руки работали. Так я и попал в эту профессию.

Тогда ювелир был специалистом широкого профиля. Нас учили делать все с нуля — от плавки металла и проката до полностью готового изделия. Первые работы мы делали из мельхиора, потом переходили на серебро, а затем на золото.

Переход к золоту — это отдельная история. Материал дорогой, и ты понимаешь, что если не впишешься в нормативные потери, то разницу придется закрывать из своего кармана. Первое время, пока работал с ним, руки действительно дрожали.

— Денежная была профессия по меркам девяностых?

— Вокруг профессии всегда был некий «бриллиантовый дым». Люди думали: раз работаешь с золотом, значит, ты автоматически богатый человек. На самом деле все было куда прозаичнее. Мы работали по частным заказам: клиент приносил свое золото, а мы из него делали украшение. Стоимость самой работы была сопоставима с любыми другими услугами на рынке. Никаких сверхдоходов там не было.

«В девяностые делал золотые цепи для авторитетов»

Как вспоминает Дмитрий, значительную часть заказчиков в девяностые составляли представители криминального мира. У них были деньги, и украшения служили скорее маркером статуса, чем просто аксессуаром.

— Да, в то время основными заказчиками частных мастерских часто были представители криминала. Им нужно было демонстрировать статус, поэтому они приносили массивные золотые цепи по 80—100 граммов, браслеты, перстни, кресты. Это был своего рода показатель положения в их иерархии.

При этом нельзя сказать, что ювелиров кто-то специально «крышевал» или, наоборот, постоянно грабил. Какой смысл грабить ювелирную мастерскую, которая работает с золотом какого-нибудь авторитета? В небольшом городе все друг друга знали, и таких грабителей быстро наказали бы. Но риски, конечно, все равно были. Если человеку что-то не понравилось — цвет, вес, посадка изделия, — он мог прийти с претензией.

Бывали истории, когда мастера выводили «поговорить» в коридор, брали за горло, могли ударить. Для того времени это не было чем-то из ряда вон выходящим. Если клиент считал, что его обманули или сделали плохо, разговор мог быть жестким. Причем речь не всегда шла о реальном браке. Например, человек носил золотую цепь, она потемнела — а золото ведь сплав, в нем медь и серебро, и при определенных особенностях организма цвет может меняться. Но в такой ситуации объяснять криминальному авторитету химию непросто.

Однако при всем этом у многих из них было уважение к ремеслу. Бандиты могли быть жесткими в общении, но понимали, что перед ними мастер, который делает работу руками. Попыток «отжать» бизнес именно в моей практике не было. Скорее это была атмосфера постоянного напряжения: ты работаешь с дорогим металлом, с непростыми клиентами и в непростое время.

Самый показательный заказ того времени — это настольный золотой крест весом более 300 граммов. Это был не мой личный заказ, но я видел, как его делали. И это многое объясняет про эпоху.

«Подумал: а почему нельзя построить свой ювелирный заводик?»

Со временем, освоив литье и увидев возможности более технологичного производства, Дмитрий все чаще задумывался о масштабе.

— Нашу работу часто сравнивали с тем, что производят на заводах. И я задумался: а чем, собственно, мы хуже, почему нельзя построить свой заводик? Тогда это казалось почти детской фантазией, но именно с этого и началось понимание, что я хочу не просто работать ювелиром, а строить что-то свое.

Где-то в середине своего пути я понял, что просто ручного ремесла мне уже мало. Мне стало интересно, как все можно делать быстрее, технологичнее, масштабнее. Я вообще был довольно назойливым сотрудником, постоянно приходил к руководителю с какими-то предложениями, идеями, улучшениями. Хотел что-то перестраивать, оптимизировать, а у него, кроме ювелирного направления, были и другие бизнесы, и мои инициативы, возможно, казались ему не такими уж важными.

И вот через семь лет работы я понял, что как наемный сотрудник дальше не вырасту. Если хочешь реализовать свои идеи, нужно идти и делать все самому: открываться, начинать свое дело — пусть маленькое, пусть с нуля, но свое.

«Если в этой стране будут деньги, они будут в Минске»

В 2000 году Дмитрий зарегистрировал ИП, но ювелирное дело — это не просто снять помещение и начать работать. Нужны лицензии, причем не одна, а как их получать, тогда никто толком не объяснял.

— Я поехал в Минск к знакомому, с которым раньше работали. Он уже перебрался туда. Мы пошли в Минфин просто узнать, что нужно для получения лицензии. Лето, жара под 30 градусов, мы заходим туда в шортах и майках. На входе милиционер смотрит на нас с недоумением: «Вы куда?» Говорим: «Узнать про лицензию». Нас отправили читать список требований на стенде.

А там пожарные нормы, санстанция, хранилище, сигнализация, охрана, куча согласований. Нам еще сказали: мол, вы вообще понимаете, какие это деньги и инвестиции? Честно, мы тогда ничего не понимали, но взяли список и пошли собирать документы.

Изначально я планировал работать один, в Витебске. Думал, что начну, как сейчас говорит молодежь, соло, а дальше видно будет. Но буквально через пару дней после Минска мне звонит тот самый приятель и говорит, что там развалился один ювелирный проект, остались оборудование по хорошей цене и команда: «Не хватает только литейщика — может, переедешь?»

Первая реакция — нет. У меня семья, ребенок, свои планы — какой Минск? Но знакомый был настойчив. Приехал в Витебск, мы долго разговаривали, и в какой-то момент он сказал фразу, которая меня зацепила: «Если в этой стране будут деньги, они будут в Минске».

Это был переломный момент. Я понял, что если хочу расти, то нужно идти туда, где больше возможностей. В итоге я согласился. Мы нашли помещение в Доме быта на площади Победы. Сами сделали в нем ремонт, построили стену, организовали рабочие места. С этой маленькой артели и стартовала история Ego-Art.

Разногласия в коллективе и возвращение в Витебск

Первые годы в Минске компания работала как обычная ювелирная мастерская. К какому мастеру пришли, тот и заработал, а на «коммуналку» и прочие траты скидывались. Ребята брались за любые заказы — от ремонта и переделок до индивидуальных изделий, иногда даже чинили бижутерию. Главной задачей было обеспечить загрузку и получить хоть какую копейку для себя и своей семьи.

— Постепенно начали проявляться разногласия внутри команды. Когда несколько человек с амбициями строят бизнес, рано или поздно взгляды начинают расходиться. У каждого было свое понимание развития, инвестиций, масштаба. В какой-то момент стало ясно, что двигаться дальше в прежней конфигурации сложно.

В 2003 году я физически вернулся в Витебск, но бизнес не закрыл. Мы открыли филиал в Витебске, и какое-то время я жил на два города. Это был непростой период: постоянные переезды, контроль процессов и там и там. Но при этом стало понятно, что в Витебске проще выстраивать именно производственную базу: спокойнее и дешевле по издержкам.

Со временем мы решили оставить в Минске только точку с услугами: ремонт, прием заказов, работу с клиентами, — а само производство перенесли в Витебск. Сняли сначала около 80 квадратных метров на базе завода. Оборудовали, начали работать. Потом постепенно расширялись, занимая соседние помещения. В итоге выросли примерно до 500 «квадратов» — для ювелирки это уже серьезный масштаб.

Именно тогда произошел важный перелом в подходе. Мы ушли от принципа «одни руки — одно изделие» и разделили процессы: заготовка, литье, обработка, шлифовка, закрепка камней, полировка. Начали прописывать техкарты, выстраивать производственное управление. Фактически именно в Витебске сформировалась настоящая производственная база компании.

«Могли сделать практически все»

— Затем мы начали задавать себе вопрос: а что мы вообще производим и кто мы как бренд? Потому что к тому моменту ассортимент был довольно разрозненный. Мы могли сделать практически все, но это «все» не складывалось в понятную концепцию.

Примерно в 2008—2010 годах мы осознанно занялись этим вопросом и создали свой отдел дизайна, выстроили систему разработки: сначала идея, потом эскизы — десятки, иногда сотни. Первичный отбор делал руководитель отдела, дальше — финальные эскизы и худсовет. Уже после утверждения строилась 3D-модель. Она позволяла заранее посчитать вес, понять конструкцию, продумать, как изделие пойдет в серию.

Мы начали активно внедрять 3D-проектирование и выращивание моделей на принтере. Это был шаг в современное производство. Так мы смогли не только красиво нарисовать, но и технологично произвести и повторить 10, 50, 100 изделий без потери качества.

«Решили, что нужно уходить в серебро»

Следующий серьезный поворот произошел в 2016 году. Компания много лет работала с золотом, но цена на него постоянно росла, рынок менялся, и стало понятно: нужно выходить в серебро.

— Честно скажу, старт был непростой. У нас была аудитория, привыкшая к золоту, а серебро — это другой покупатель, другой чек, другая логика выбора. Параллельно в этот момент мой сын оканчивал БГУ как дизайнер и думал над дипломным проектом. Я предложил ему попробовать сделать что-то для нашего запуска серебра.

И неожиданно именно от него пришла идея: надо делать белорусское. Я сначала даже не сразу понял, что он имеет в виду. Он начал поднимать книги, символы, орнаменты — так называемый культурный код. Мы даже сделали отдельный бренд под серебро, продумали брендбук, структуру коллекций.

Первые продажи шли тяжело, так как наша аудитория была другая. Но постепенно мы заметили, что начинает формироваться новая — люди, которым важны идентичность, культура, смысл. И это были не обязательно люди с низким доходом. Айтишники, креативный класс, молодые профессионалы — они осознанно выбирали серебро, даже если могли позволить себе золото.

Со временем коллекция «Беларусь» стала одной из основ нашего ДНК. Например, мы делаем украшения с «буслом» (аистом) — очень сильный образ для Беларуси. Делаем изделия с силуэтами замков — Мирского, Несвижского. Используем традиционные орнаменты, перерабатываем элементы вышивки, солярные знаки, старые символы, которые встречаются в книгах по этнографии.

Посмотреть эту публикацию в InstagramПубликация от EGO-ART Ювелирные изделия (@egoart_gold)

«Из-за роста цен не хватало денег на сырье»

По словам Дмитрия, главным вызовом последних лет стала цена на драгоценные металлы — фактор, на который ювелирный бизнес повлиять не может. Золото и серебро зависят от биржи, инвестиционных фондов и мировой политики.

— Бывали периоды, когда компания покупала металл, производила украшения, продавала их, а на вырученные средства уже не могла закупить тот же объем сырья из-за роста цен. Примерно такая же ситуация и теперь, так как серебро за год выросло в 3 раза.

С одной стороны, рост цены — это драйвер: золото воспринимается как инвестиция, люди активнее думают о покупке. С другой — уровень доходов населения не растет пропорционально. И продавать становится сложнее.

При этом рынок за эти 20—25 лет сильно изменился. В нулевых выросли крупные торговые сети — они масштабировались быстрее, потому что торговый капитал оборачивается быстрее, чем производственный. В производстве деньги замораживаются: сначала нужно сделать, потом — продать.

Как работает производство сегодня

Все начинается с идеи и эскиза. Художнику ставят конкретную задачу: например, расширить коллекцию с «буслами». Делается множество вариантов эскизов, из которых только несколько проходят первичный отбор. После утверждения эскиза строится 3D-модель. На этом этапе просчитываются вес будущего изделия, расход металла, трудозатраты и себестоимость. Уже здесь становится понятно, насколько модель жизнеспособна в серии.

Далее модель выращивается на 3D-принтере в полимере — это будущая мастер-модель. Затем начинается восковой этап: с помощью инжектора в пресс-форму под давлением заливается воск — получаются восковые заготовки. Из них собирается так называемая «елочка» — конструкция для последующего литья.

«Елочку» помещают в металлический стакан (опоку) и заливают специальным гипсом. После этого опока проходит ночь прокалки: воск вытапливается, гипс становится твердым, образуется пустая форма. В нее затем заливается расплавленный металл.

— Украшения никогда не делают из чистого золота или серебра. Чистый металл — 999-й пробы — слишком мягкий. Он легко гнется, быстро царапается, теряет форму. Кольцо из чистого золота через короткое время стало бы овальным, а серьги деформировались бы от обычной носки.

Поэтому в ювелирном производстве используют сплавы. К чистому металлу добавляют лигатуру — специальную смесь других металлов. В серебре это чаще всего медь, в золоте — комбинации меди, серебра и других компонентов в зависимости от нужного оттенка и свойств.

Например, чтобы получить серебро 925-й пробы, берут 999-е серебро и примерно 7,5% объема заменяют лигатурой. В итоге металл становится прочнее, устойчивее к износу, лучше держит форму и полировку. При этом сохраняются внешний вид и основные свойства драгоценного металла. С золотом принцип тот же: 585-я проба означает, что в сплаве 58,5% чистого золота, а остальное — легирующие металлы.

После литья заготовки освобождаются от литников — каналов, по которым металл заполнял форму. Далее идут шлифовка, пайка, сборка деталей (иногда одно изделие состоит из шести-восьми элементов), закрепка камней. Припой также соответствует пробе металла, но имеет более низкую температуру плавления.

Финальный этап — полировка. Для золота и серебра используются отдельные станки. Только после полировки изделие приобретает тот вид, который покупатель видит в витрине.

— Сейчас компании 25 лет. Нас иногда называют «седой стартап» — вроде бы уже возраст, но при этом сохраняется пионерский задор. Мы прошли девяностые, кризисы, скачки курсов валют, рост цен на металл, изменение потребителя. И, честно говоря, за эти годы вырабатывается спокойствие. Ты уже понимаешь: рынок будет меняться. Будут расти цены, будут падать продажи, будут новые тренды. Вопрос не в том, будет ли кризис, вопрос в том, как ты к нему адаптируешься.

Если мы 25 лет подстраивались и двигались дальше, значит, и дальше будем подстраиваться. Главное — не терять любопытство и желание делать лучше, чем вчера.

Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро

Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by